marina_klimkova

Categories:

О шаробросании, или Как происходили выборы в губернском Тамбове. Ч. 8

Начало: предисловие, ч. 1, ч. 2, ч. 3, ч. 4, ч. 5, ч 6, ч. 7.

Н.В. Давыдов. Былая провинция. Ч. 8

Наступивший день был вообще полон всевозможных треволнений: случай с пленением городовых и ночною военною прогулкой по городу, рассказы о жженке князя Орского и съеденной Ивановым мыши, слухи о дуэли, разные захватывающие дух политические инциденты и единоборства, разыгрывавшиеся непрестанно в собрании и поддерживавшие воинственный пыл в обеих партиях, а вечером придуманный Николаем Михайловичем бал единения у городского головы... 

Вызвавший на дуэль местного помещика барон Зан был человек хотя и германского происхождения, но достаточно обрусевший, сохранивший, однако, немецкую внешность; он был худ и на замечательно высоких и тонких ножках, а лицо имел бледное, унылое, благодаря опущенному долу носу и отвисшей нижней губе, при жидких, но длинных бакенбардах и с хохлом на макушке, который ничем нельзя было пригладить. К внутренним достоинствам барона нельзя было не отнести чрезвычайную чистоплотность и выдающиеся технические способности: он мог починить остановившиеся часы, поправить даже сложную машинку, великолепно обивал мебель и делал рисунки костюмов. Проснувшись лишь в двенадцатом часу дня в очень удрученном физическом состояли, он был весьма удивлен явкою к нему избранных им накануне секундантов. Барон не очень ясно помнил, из-за чего и какая у него произошла история, и не чувствовал ни малейшей злобы к своему противнику. Убедившись, однако, что дело сделано и что секунданты его оба гусары, не простят и не позволять ему просто забыть о вызове на дуэль, Зан покорился своей участи, но впал в совершенное душевное расстройство, проклиная не воздержанность свою по части выпивки, клялся, что больше никогда не будет, запершись в маленькой спальне своей, горько плакал, а потом, стоя на коленях, молился, прося избавления от опасности... С трудом мог он заставить себя умыться и одеться, от любимого кофе с отвращением отказался и несколько пришел в себя и принял человеческий вид лишь по явке к нему Васьки Кулева, который заставил его выпить рюмки три водки, закусив сильно посоленною хлебною коркою. Это средство, – Зан выпил, несмотря на клятву, ибо понял, что это он не пьет, а лечится, – очень помогло ему, и к вечеру барон совсем оправился, расхрабрился, о дуэли говорил покойно и даже поехал на бал к Нофриеву. 

Между тем секунданты обеих сторон решили, что дуэль состоится на другой день в десять часов утра, в городской роще, на пистолетах, на расстоянии тридцати шагов, с правом каждому дать два выстрела. 

Вечером того же дня у Мстицкого собрались близкие люди из N-ских дворян и приезжие, и вскоре разговор, начавшейся все-таки, конечно, со злобы дня, доминировавшей надо всем, – с дворянского собрания и выборов, – перешел на неистощимую тему предстоявшей новой общественной деятельности. Говорилось об удачно проведенной главной реформе – освобождении крестьян и их устройстве, и тут же возник спор между поборниками земельной общины и представителями идеи частной собственности. Одни доказывали, что община – это та именно форма общежития и самоуправления, которая, выработавшись у нас исторически и самостоятельно самим народом, одна только пригодна для России в отношении не только политическом, но и как хозяйка всей земли, а, может быть, со временем даже и капиталов, и, развиваясь органически и свободно, даст нашему общественному и государственному устройству устойчивость и силу и спасет от бедствий, царящих в западной Европе, происходящих от господства культа частной собственности и индивидуализма. Другие, допуская общину как политическую общественную единицу, видели, напротив, в общинном владении землей камень преткновения всякого развития, доказывали, что Россия такая же страна, как и все остальные европейские, и должна пережить, и чем скорее, тем лучше, период «общинной хозяйственной жизни», и что нечего бояться пролетариата. Спор об общине ничем не кончился и незаметно для самих споривших отклонился от главной темы и перешел на ожидавшееся вскоре введение земских учреждений. На этой почве собственно спор утих и все единогласно выражали радость по поводу реформы, имеющей призвать членов общества к живой, полезной деятельности и заменить мертвечину и застой казенного управления местными делами. 

Действительно, тогда было от чего ликовать. Приказы общественного призрения с их пугавшими народ больше самой смерти больницами и другими обкрадываемыми их начальством богоугодными заведениями, полное отсутствие вне городов какой-либо врачебной помощи, сносных путей сообщения, школ, ветеринарии, правильно организованного крестьянского страхования от пожаров, – всего того, что теперь существует и уже не ценится нами, – все это становилось невыносимым людям более развитым. Земские учреждения особенно манили к себе помещиков, живших на местах, хороших хозяев; всем им открывалось широкое поприще деятельности. Да, новая, полная светлых мечтаний и картин эра открывалась тогда не в одном лишь общественном хозяйств, говорили, что суд на местах будет передан самому населению в лице избираемых всеми сословиями мировых судей и присяжных заседателей. Говорили о других возможных реформах, от которых ждали обновления России к лучшему, прогресса ее и выхода из Азии в Европу... Уже далеко за полночь собравшая у Мстицкого, увлеченные интересною беседой, вспомнили, что пока им предстоит еще дореформенное дело, но что и его надо окончить как следует, – и во главе N-ского дворянства поставить не Ардеева, которому не справиться с земским собранием, а человека просвещенного; вечер кончился тем, с чего начался – «выборными разговорами». 

В это же время у Нофриева шел бал. Ворота были отворены, на дворе горели площадки, весь дом был блестяще освещен люстрами, бра и канделябрами, в огромной зале шли танцы и неистово гремел, не давав возможности разговаривать, военный оркестр, помещавшийся на нависших над залой в виде балкончика хорах. В смежной большой гостиной сидели почтенные дамы и стоял один ломберный стол, за которым имел возможность играть губернатор; еще столы были расставлены в других комнатах, и в одной из них была уже подана разнообразнейшая закуска с водками и винами; такая же секретная комната имелась и для дам; всего было много и прекраснейшего качества. 

Нофриев встречал гостей на верхней площадке парадной лестницы, а для наиболее важных лиц спускался вниз, в переднюю, и, кланяясь, положительно перегибался пополам. Супруга его принимала в гостиной, где царило довольно скверное настроение, вызванное ожиданием купеческими дамами наезда дворянок, к которым они относились с презрением и страхом вместе. Мужчин в гостиной виднелось мало; они или засели уже за карточные столы, или пребывали в закусочной и особой курильной комнате, а многие остались в зале, толпясь около дверей и смотря на танцы и приезжавших. Между гостями мужского пола было насколько купцов из стариков, одетых еще по старинной моде в кафтаны, но большинство было в сюртуках, а некоторые из молодых появились во фраках. 

Молодые дамы и девицы, предававшиеся танцам, блестели в большинстве отличными туалетами и красотою, но в зале еще было мало оживления, хотя кавалеров набралось гораздо больше, чем бывало на обыкновенных N-ских балах. Вся золотая молодежь, как N-ская, так и приезжая, не исключая гвардейцев, явилась на приглашение Нофриева, но пока еще, не осмотревшись и еще мало побывав в комнате с шампанским, держала себя уклончиво. Купеческая молодежь не чувствовала себя первенствующей и несколько дулась, а сюртучные молодые люди не решались действовать и держались около окон. Дирижировал сначала адъютант расположенного в N полка и делал свое дело, во всяком случае, очень убежденно и старательно. 

Легкие танцы – вальс и полька поддерживались местными офицерами; они взялись за дело с места вовсю, и, не разбирая дам, приглашали всех подряд, все они, вальсируя, без особой нужды, высоко поднимали левую руку и скромно отстраняли от себя даму, а в польке работали не только ногами, но и локтями, громко стуча, особенно в углах залы, каблуками. Но вот подошел, попросив дирижера представить его, к одной из хозяйских дочек, приезжий из Москвы статский в дивном фраке с широко раскрытою грудью, с бритым лицом и даже с моноклем в глазу, и, схватив Нофриеву, пустился вальсом; местные офицеры и другие аборигены только ахнули и даже рты разинули, – они такого вальса в жизни не видывали; парочка действительно «неслась в вихре вальса» страшно быстро кругом всей громадной залы, пока барышня Нофриева, почти не касавшаяся ногами пола, не отказалась и ее с совсем закружившейся головой не опустил на стул столичный молодой человек. А сам он, как ни в чем ни бывало, таким же вихрем понесся со второй Нофриевой, с другими барышнями, да еще разговаривал с ними танцуя, и только после пятого тура ушел в мужскую комнату и выпил целую бутылку шампанского. В конце концов, адъютанта отстранили от дирижерства, и оно перешло к москвичу с моноклем, поведшему бал совсем по-новому, ужасно увлекательно, но трудно для провинциалов (дамы, впрочем, сейчас же приспособились). 

Новый дирижер оживил бал, сам держался на ногах крепко и был в высшей степени корректен, несмотря на громадное количество выпитого шампанского, но три раза менял рубашки, за которыми посылал домой. За ним предались танцам и остальные хорошие кавалеры, причем только москвичи танцевали так бурно и энергично, как дирижер, а петербуржцы были в танцах очень сдержанны, деликатны, в особенности гвардейцы, которые танцевали строго – классически, без увлечения, но зато с замечательным достоинством и легкостью, 

В зале было все хорошо, но давно приехавший и засиявший было благодушием Николай Михайлович нахмурился и становился мрачнее и мрачнее; он, всегда учтивый и любезный, не замечал даже поклонов знакомых дам, не сел за карточный стол и стоял неподвижно, подобный статуе командора, у двери гостиной, бросая сверкающее гневом взоры то на переднюю, то на часы. Дело в том, что слияния сословий не замечалось: мужская, холостая молодежь приехала и танцевала, но куда же молодежь не ездит! А дамы, N-ские великосветские дамы, отсутствовали с дочерьми и мужьями, пообещали и не приехали. 

Его превосходительство так огорчился и расстроился, что не ухаживал ни за одной из купеческих дам и не остался ужинать вопреки своему обыкновению. Мрачные мысли приходили в голову Николаю Михайловичу: людская неблагодарность, неуменье оценить его заботы об общественной пользе, понять его предначертание, пренебрежение его властью (жена его по болезни тоже не прихода) и отсутствие настоящей преданности. В омраченной душе начальника края зрел даже проект выхода в отставку и лишь соображение об имеющих от того сократиться доходах остановило дальнейшее развитие столь радикального плана. Это соображение вообще успокоило Николая Михайловича, обратив его к обычной кротости, и он пережил описанный кризис благополучно, уронив лишь две-три слезы, засыпая, на подушку. 

Вслед за Николаем Михайловичем, не дожидаясь ужина, уехали наиболее корректные кавалеры, шокировавшиеся насколько тем, что кое-кто из москвичей и местных молодых людей пили шампанское, как в трактире, чересчур разошлись, и, например, изображая solо во второй и четвертой фигурах кадрили, как будто канканировали, а в галопе так трепали дам и перекидывались ими, что страшно становилось. 

За ужином эти господа повеселели еще больше и были коренному населению достаточно неприятны. Иных с трудом после ужина удалось товарищам увезти, да и вообще часть золотой молодежи вела себя на балу не очень корректно и вместо ожидавшегося слияния сословий получилось сугубое их взаимное отвращение. 

Но получился и положительный результат: Черевин не только познакомился с Машей, но успел протанцевать с ней кадриль и мазурку, объясниться в любви и получил с ее стороны полупризнание и обещание придти на следующий день на городской бульварчик – место прогулок N-ских жителей. 

Барона Зона, расходившегося было вовсю, секунданты увлекли с бала рано, а на следующий день в шесть утра собрались уже у него на квартире; барону опять было плохо, он не спал часов с четырех, написал прощальное письмо матери и опять долго и горько плакал над собственною судьбою, натолкнувшею его, человека с исключительно мирными наклонностями, на такое ужасное дело, как дуэль. Он решался было даже удрать, так-таки просто бежать из N... и, пожалуй, даже осуществил бы свое намерение, если бы как раз в это время не явились гусары, несмотря на ранний час и вторую проводимую в сущности без сна ночь, энергичные и бодрые, их он боялся гораздо больше, чем своего противника, человека статского. С гусарами приехал военный врач, и они привезли ящик с пистолетами, которыми занялись как ни в чем не бывало при Зане, словно это были игрушки... 

Наконец компания, выпив чаю, выехала за город на двух тройках. Утро было чудное, совсем ясное и морозное. Когда тройки, выбравшись из города, подъехали к реке, встававшее солнце, красное, почти еще без лучей, осветило видную далеко с нагорного берега лежащую на противоположной стороне широкую долину, окаймленную темно-синей полосой хвойных лесов, слегка окутанных туманом, расположенное в этой долине село, полузанесенное снегом, выделялось рельефно серою деревянною церковью с остроконечною крышей, да многочисленными столбами дыма, подымавшимися прямо над избами. Роща – место дуэли – была уже близка и так красива в это зимнее утро, что манила к себе: деревья, покрытые инеем чистым, блестящим, являли прямо волшебный вид, да и царившая тишина, спокойствие, общая белизна тона всей картины действовали успокаивающе и устраняли мысль о возможности кровопролития в таком мирном уголке. 

Тройки въехали в лес, где сани двигались шагом по еле проложенному одиночкой следу; пристяжные проваливались, увязая в глубоком снегу, но торопливо выскакивали и рвались вперед. Вскоре показалась полянка, посреди которой стояла лесная сторожка, и дуэлянты убедились, что их противники уже налицо. У сторожки стояли двое таких же саней, запряженных тройками, и на них, не переставая ни на секунду, злобно и визгливо лаяла лохматая собака, привязанная обрывком веревки около сеней избы. Приехавшие уже вышли из экипажей и, стоя, разговаривали со сторожем. Барона оставили с врачом в санях, а секунданты быстро направились к своим коллегам-врагам и, не теряя времени, стали на этой же поляне, в углу ее,  отмерять расстояние и расчищать, утаптывая их, места для стрелков, а там занялись заряжением пистолетов. 

За все это время в душе барона Зана творилось что-то странное; острый припадок страха и отчаяния, побуждавшей его из простого чувства самосохранения бежать, с приезда гусар прошел, и на него нашло какое-то тупое настроение, вялость мысли, словно лень, не допускавшая его до сильных ощущений и трезвого взгляда на вещи, он занялся пустяками: тщательно выбрался, оделся потеплее, вспомнив о начавшемся насморке. Дорогой с удовольствием прислушивался к звону бубенчиков и отдался успокаивающему чувству, навеваемому мирной картиной зимнего деревенского пейзажа, и мысленно не шел дальше – «ну, теперь уж скоро», – но до того что именно скоро, не доходил. Однако когда сани остановились на полянке и Зан увидал противника своего, то отупение прошло, и он вновь ужаснулся с еще большею силою над тем, что делается, ужаснулся и даже не понял, почему же он это – делает, а не бежит, наплевав на всех и на все. Он даже громко произнес: «убегу»! Доктор взглянул на барона сурово и сказал ему только: «нельзя» И барон увидал, что действительно нельзя, ибо его секунданты уже возвращались, и ему приказали выйти из саней, скинуть шубу и идти к одному из значков на полянке. С этого момента барон совсем одеревенел и действовал, уже как автомат. 

Как только противники стали на указанном месте и им вручили по пистолету, один из секундантов торжественно возгласил: 

– Господа, в последний раз предлагаю вам кончить дело миром. 

Противник барона, являвшей тоже, безусловно, расстроенный вид, сказал что-то, показавшееся Зану непонятным, а на самом деле сказал: «я согласен», но барон промолчал. И не потому, что не хотел мириться, – да он об этом одном только и мечтал, – но он не понял сказанного и не в состоянии был произнести ни единого слова, уста его были сомкнуты против его воли как бы судорогою, и он стоял недвижим, являя совершенно нелепый вид в лесу, в длинном сюртуке, с покрасневшим от мороза носом, отвисшими бакенбардами и выражением уныния и недоумения, застывшем на лице, будучи в состоянии думать лишь одно: когда же конец? 

Ввиду молчания Зана секундант, спрашивавший дуэлянтов, крикнул им: 

– Ну, так начинайте! Стрелять после счета «три», по желанию, не доходя до барьера. Раз, два, три! 

Противник барона немедленно выстрелил, видимо, не целясь и не причинив никому вреда, а Зан стоял на месте, не трогаясь и не стреляя. Даже шум выстрела не вывел его из оцепенения. 

Наконец, секунданты крикнули ему: «стреляйте же!», и он только тут, как бы разбуженный этим криком, наконец, сообразил, в чем дело, и понял, что он спасен; способность двигаться вернулась к нему в тот же миг, и он, подойдя к барьеру, поднял правую руку и выстрелил наверх, в воздух. 

Все это видели, и его секунданты громко назвали его «молодцом», но, к великому удивлению и ужасу всех присутствовавших, Поддубков, – так звали врага барона, – свалился от выстрела, как сноп, и лежал на снегу без движения. Казалось несомненным, что он убит, но в то же время все видели, что Зан стрелял на воздух и не мог таким образом попасть в своего противника. 

Оба доктора бросились к Поддубкову, подняли его, сняли сюртук, ощупали и констатировали, что он положительно не ранен, но находится в обморочном состоянии. Ему влили в рот коньяку из фляжки, бывшей с одним из врачей, и Поддубков пришел в себя, узнав же, что он не ранен, возликовал, не скрывая того, что лишался чувств от волнения и так как сутки ничего не ел, но ему объявили, что стороны могут, согласно условиям дуэли, обменяться еще выстрелами... 

Бог знает чем бы кончилась эта комедия, пожалуй, еще трагично, но положение спас явившийся на место в сопровождении нескольких городовых N-ский полицеймейстер. Он, конечно, знал об имевшей состояться дуэли (на это Поддубков рассчитывал, как на каменную гору, ибо сам послал полицеймейстеру анонимную записку с точным указанием часа и места дуэли), но произошла ошибка, кучер привез полицеймейстера к другой полянке, находившейся глубже в лесу, и он там ждал дуэлянтов, а потому и опоздал. Подъезжая к настоящему месту дуэли, он услыхал оба выстрела, действительно встревожился и, влетев вскачь на поляну, стоя в городских санях, в сопровождении двух верховых, еще издали крикнул приготовленную заранее фразу: 

– Именем закона арестую вас, господа! Извольте выдать ваше оружие! 

Все обрадовались полиции, – явление, как известно, довольно редкое, – и вышло, что на сей раз она не уподобилась известным мушкетерам, всегда опаздывавшим, – а даже поспособствовала барону Зану стать на всю дальнейшую жизнь патентованным героем. Впоследствии и даже довольно скоро Зан сам искренно поверил в свое геройство и очень хорошо рассказывал о нем. 

Продолжение следует. 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded