marina_klimkova

Categories:

О шаробросании, или Как происходили выборы в губернском Тамбове. Ч. 5

Начало: предисловие, ч. 1, ч. 2, ч. 3, ч. 4.

Н.В. Давыдов. Былая провинция. Ч. 5

А собрание уже было готово к принятию своих хозяев: паркет в большой зале с колоннами блестел как зеркало, швейцар и сторожа были трезвы и одеты в новую форму, вдоль стен залы, под гербами уездов, помещались уездные столы, покрытые зеленым сукном и окруженные стульями, а около них суетились чиновники; посередине, покоем, стоял губернский стол, а против него масса стульев. На хорах уже замечалось движение и, несмотря на ранний час, собралось много дам и девиц в светлых платьях; около них мелькали местные молодые люди. В боковой меньшей зале помещалась столовая, а за ней буфет с ходом на кухню, из которой уже врывался чад и запах пригорелого масла. Прилавок за буфетом был украшен массою закусок и бутылок, и лакеи, держа наготове штопоры и салфетки, горели готовностью ринуться по первому призыву. 

Наконец, зала стала наполняться; все сперва подходили к своим уездным столам, чтобы записаться и справиться, кто приехал, а затем спешили в буфет и столовую. Экономные и непьющие дворяне, закусившие дома, расхаживали по зале болтая. Явился сам Ардеев, озабоченный и в сопровождении секретаря дворянства, несшего под мышкою книгу законов и кипу бумаги. Осмотревшись, он призвал дворянина, известного всей губернии, очень крупных размеров, с удивительно высоким и звонким голосом, и назначил его герольдом, а затем велел предупредить в буфет, что сейчас приедет губернатор, и послал кое-кого вниз в швейцарскую встретить его превосходительство еще на лестнице. Скоро пришло известие, что губернатор едет, и наличное дворянство вывалило из столовой и столпилось в середине залы. Показался губернатор в полной парадной форме, предшествуемый герольдом и двумя депутатами, и тотчас же Сергей Сергеевич, отделившись от стоявшей впереди группы уездных предводителей, пошел навстречу Николаю Михайловичу, но не дойдя шагов трех до него, остановился и отвесил низкий поклон. Чевцов тоже остановился, выпрямился, окинул орлиным взглядом всю залу, несколько поднял в правой руке треуголку и поклонился дворянам, поклонился прямо великолепно, как теперь не умеют кланяться. Все дворяне ответили тем же и придвинулись к Николаю Михайловичу, образовав круг. 

– Господа N-ские дворяне, приветствую вас и приглашаю со свойственною вам сердечностью приступить к важному делу, возложенному на вас волею высшего правительства. Уверен, что вы окажетесь на высоте положения. Объявляю собрание открытым. 

Тут начались взаимные рукопожатия. Лицо губернатора выражало уже одно дружеское расположение. Но все-таки Николай Михайлович оставался очень недолго и, отвесив общий поклон, двинулся к выходу; губернский с уездными предводителями пошли его провожать, а также немалое количество и заурядных дворян. 

По уходе губернатора и после присяги, в собрании началось то, что характеризовало прежде все дворянские съезды и что называлось остряками-вольнодумцами «дворянской томой». Губернский предводитель стал невидим, уездные тоже лишь на время появлялись в большей зале, спеша к своим столам и собирая у привезенного с собою чиновника какие-то справки, или просматривая законы и бумаги. Дворяне пребывали большею частью в столовой или буфете, а то группами и в одиночку ходили по зале, иные сидели уныло у своих столов; кое-кто уехал в город по своим частным делам; более молодые и легкомысленные пробрались на хоры и любезничали с дамами, принося им из буфета бутерброды и фрукты. 

Интересную картину предоставляла большая зала; в ней сошлись представители двух разных эпох и поколений; дореформенная Русь стояла рядом с реформируемой. Значительная часть дворян принадлежала к первой категории, что в совершенстве доказывалось внешним их видом. Одеты они были в старинного фасона дворянские мундиры с высокими и широкими воротниками, достаточно почерневшими, подпиравшими им подбородок, с крупным аляповатым шитьем; мундиры эти не сходились у них и застегивались лишь на верхнюю пуговицу, почти все являли вид коренастый, кряжистый, с широкими затылками и апоплексической шеей; бороду редко кто носил, ходили они и стояли особенно твердо и уверенно и вообще являли вид убежденный, деловой, знающей себе цену. Многие из той же породы дворян, отставные военные, надели мундиры прежних и весьма разнообразных образцов, в числе украшавших грудь военных орденов виднелось много боевых знаков отличая – результаты Венгерской кампании, недавнего покорения Кавказа и Севастопольского сиденья. Вход в залу одного дворянина произвел большое впечатление: одет он был в военную форму времен Александра I, в мундир с фалдами вроде фрака, и под мышкой держал противоестественную по величине треуголку. Стар и благообразен он был удивительно, совсем белый, чистый, с выцветшими светлыми глазами; ему помогали идти двое внуков; добравшись до своего уездного стола, он сел и до отъезда уже не поднимался, приветливо улыбаясь всем к нему подходившим. 

Дворянская молодежь, хотя и разных лагерей, была одета одинаково и внешних отличий по партиям не имела; дворянские мундиры их были элегантны и с иголочки, при коротких воротниках, из-за которых виднелись крахмальная рубашка и белый галстук, а не что-то черное, намотанное у стариков на шею; на некоторых были мундиры ведомств, в которых они служили, а между военными выделялись эффектные своими ментиками и меховыми шапками лейб-гусары и белые гвардейские кирасиры разных полков, с блестящими касками и громадными палашами. Из статских, особенно изящны и интересны были придворные кавалеры; они сами это сознавали и, чувствуя на себе взоры дам и лиц мужеского пола, держали себя великолепно. По зале, не заходя вовсе в буфет, ходил, всегда окруженный как бы небольшой свитой, важный государственный сановник из N-ских дворян, неуклонно посещавший выборы. Лицо его, бледное, с правильными тонкими чертами, скорее напоминающими англосаксонскую расу, с холодными, серыми глазами, обрамленное бакенбардами дипломатического фасона, было строго и даже при редкой улыбке не выражало решительно ничего. Сановник говорил очень мало, он не принадлежал ни к какой партии.

По зале носился гул голосов, покрывавшийся иногда взрывами хохота или криками спора, вырывавшимися из столовой; чаще всего оттуда долетал даже до хор визгливый голос дворянина-оригинала Александра Павловича Иванова; в углах залы, в швейцарской, на хорах собирались группы человек в пять-шесть и оживленно разговаривали, внезапно умолкая, если подходил мало знакомый человек. Когда Ардеев показывался в зале, к нему бросались дворяне, закидывая его вопросами, заявляя претензии, но он, побледневший и взволнованный, только отмахивался и говорил: «сейчас кончится депутатское и тогда приглашу вас к губернскому столу». 

Для привычного глаза по множеству мелочей (например, около дам на хорах было сравнительно мало дворян, даже сановник проявлял некоторое оживление, секретарь дворянства, идя один, произносил как бы в забытьи: «эх, нужно же было, ведь говорили!» и махал рукою), было ясно, что собрание, еще ничего не видя, пришло в особое нервное настроение, что нечто готовится и не миновать скандала. На вопросы молодых наивных дворян: «да что собственно случилось? почему мы не начинаем?», – более опытные отвечали с досадой и даже резко: «да ничего не случилось, идет депутатское собрание, вот и все!» 

Но из комнаты депутатского собрания доходили урывками тревожные вести. Еще накануне произошло, как рассказывали, столкновение между Сергеем Сергеевичем и Мстицким из-за доверенности, выданной одному N-скому дворянину на право участия в собрании женой его; доверенность была, несомненно, по существу хорошая, но в ней был какой-то формальный дефект, и Сергей Сергеевич, придравшись к нему, объявил Мстицкому, представившему доверенность вместе с другими в качестве N-ского уездного предводителя, что она не годна и им, Ардеевым, бракуется. Сказано это было насколько грубо; Иван Петрович обычно вовсе не воинственный, на этот раз рассердился и заявил, что губернский предводитель ничего сам браковать не может, а не угодно ли будет Ардееву, как того требует закон, доложить дело депутатскому собранию. В депутатском собрании Сергей Сергеевич доложил, что не только доверенность составлена не по установленной форме, но что и лицо, представившее ее, всущности не имеет права на участие в собрании, ибо род его не записан в дворянская книги N-ской губернии. Голоса разделились. Ни Ардеев, ни Мстицкий не уступали, а при голосовании небольшим большинством голосов прошел отказ в допущении доверенности. 

Вопрос, очевидно, подлежал перенесению на решение собрания и по тону, в котором велись дебаты в «депутатском», стало ясно, что дело серьезно, что оно касается не одной доверенности, что тут пахнет принципами, что, по-видимому, молодая партия желает сразиться со старой, а главное, что должно произойти политическое столкновение между Ардеевым и Мстицким, и последний вынуждается непреоборимою силой обстоятельств выдвинуть свою кандидатуру на губернского предводителя, на что за последнее время его сильно подбивали представители более либеральных веяний в N-ском дворянстве. 

Надо заметить, что N-ский уезд уже более года дулся на Ардеева; Сергей Сергеевич от времени до времени, достаточно уверенный в своем могуществе и значении, проявлял по разным поводам нерасположение свое к Мстицкому, отчего страдали в большинстве случаев не сам Мстицкий, а его дворяне, а главное, он обидел уезд, выразившись раз публично про N-ских дворян, что они словно разночинцы, не понимают и не поддерживают интересов своего сословия и таких поставили на весь уезд мировых посредников, что к ним страшно дворянину на съезд показаться, как раз засудят – «чистые санкюлоты». О таких речах Ардеева передали, конечно, и Мстицкому, и другим, и уезд обиделся, особенно за наименование N-ских дворян санкюлотами. Выходило нечто нешуточное, ибо N-ский уезд был самый многочисленный, и в нем молодых сил было больше, чем в других уездах. 

Наконец, депутатское собрание кончилось, в большой зале появились Сергей Сергеевич, предводители и депутаты; к ним бросились их знакомые с расспросами, буфет стал пустеть, и дамы на хорах перестали отвечать кавалерам и обратили все свое внимание на происходившее внизу. Раздался зычный призыв герольда: «господа N-ские дворяне, пожалуйте к губернскому столу!» Уезды опустели, из столовой ушли последние сидевшие там лица, господа дворяне с шумом двинулись к стоявшему в середине залы столу и заняли места вокруг него, у самого стола на более высоких креслах сели уездные предводители, и наступила поразительная тишина. 

Ардеев поднялся, отвесил знаменитый боярский поклон и, вопреки своему обыкновенно, не сказав приветственного слова собранию, предложил выслушать подлежащие законы и список лиц, имеющих право непосредственно или чрез поверенных участия в собрании. Ардеев был взволнован: он понял, что сделал ошибку, не уступив Мстицкому в вопросе о злополучной доверенности, что симпатии дворянства не на его стороне, но теперь уступать было поздно и надо было идти вперед в том же направлении. Чтение секретарем законов о том, кто вправе участвовать в собрании и т.п., и поименного списка дворян длилось долго и вызвало лишь два-три замечания, которые без затруднения были разъяснены. Но при объявлении, что депутатским собранием устранена доверенность г-жа Рович, данная мужу на право участия в выборах, поднялся сам Рович и дрожащим голосом, красная и сбиваясь, заявил, что он протестует, что доверенность выдана ему действительно женою, а род его старинный дворянский, известный всей губернии и из него и сейчас есть участники в собрании, а в числе предков его было несколько лиц уездными предводителями. 

Встал Мстицкий и объявил, что он удостоверяет в качестве N-ского уездного предводителя правильность сказанного Ровичем. Мстицкий ничего не прибавил, говорил спокойно и сухо, но только что он кончил, как в зале раздались громкие аплодисменты и крики: «верно, верно... просим участвовать». Начали аплодировать и кричать N-ские уездные дворяне, но собрание недаром еще до начала заволновалось; к N-скому уезду сейчас же присоединились и другие; молодая партия поняла, что дело не в Ровиче, что он лишь случайный лозунг ее и что настал момента оформиться самой партии, сплотиться, – ее в сущности, как какой-нибудь организации, не существовало. Первый выстрел был сделан, и до сих пор совсем мирно сидевшие рядом и дружески беседовавшие соседи, из которых одни зааплодировали, а другие угрюмо молчали, поотодвинулись и косо взглянули друг на друга. 

Ардеев в довольно пространной речи объяснил собранию, что он отлично знает, что Рович принадлежит к дворянству, но что он, как губернский предводитель, обязан соблюдать даже формальные требования закона, который не дозволяет участвовать в собрании лицам, не занесенным в дворянские книги, а потому «пусть да извинит его господин Рович, но он против его допущения». Речь Ардеева тоже сопровождалась аплодисментами, но меньшими, чем обычно. После Ардеева заговорили иные ораторы из той и другой партии, то есть за и против Ровича. Говорили на тему о значении дворянства, о заслугах предков Ровича, бескорыстно работавших на пользу дворянства; говорили, что законы надо понимать по существу, по внутреннему их смыслу, а не по букве, что заявление Ардеева придирка, что собрание автономно, что оно при всяких условиях вправе допустить дворянина в свою среду. С другой стороны возражали, что это произвол, потрясение основ, что никакой автономии у нас нет и никогда, Бог даст, не будет, что у нас, слава Богу, не Западная Европа, что законы незачем понимать, а надо просто их исполнять, и, по мере того, как время шло, речи становилась все горячее, страстнее, все более уклонялись от главной темы, и волнение между участниками спора росло и росло; ораторам не давали доканчивать, покушались говорить зараз человека по три; иногда дворянину, только что начинавшему излагать свое мнение, кричали; «не надо... довольно!» Завязались тут же в зале сепаратные споры между наиболее разгорячившимися членами; звонок председателя лишь на короткое время унимал начавшийся шум. «Баллотировать! – кричали одни. – «Да что баллотировать-то?» –отвечали им. 

Наконец, председатель добился сравнительной тишины. «Прекращаю прения, – объявил он, – и ставлю на разрешение следующий вопрос: угодно ли собранию признать, что господин Рович на основании доверенности своей супруги имеет право участвовать в собрании? Кто согласен – встает, несогласные же – сидят». 

Часть дворян встала со своих мест, но к подсчету голосов нельзя было приступить, так как шум в зале поднялся ужаснейший, и на Ардеева набросились со всех сторон с заявлениями, что вопрос поставлен неясно и неверно, и многие не знали, сидеть им или вставать, что в вопросе заключается собственно два вопроса... 

Так как сиденьем и вставаньем не удалось разрешить вопроса, то Ардеев, оставив ту же его редакцию, предложил иной способ, а именно: непризнающим за господином Ровичем права на участие в собрании перейти на правую сторону залы от губернского стола, а допускающим – на левую сторону. Дворяне разошлись на две стороны, и на взгляд невозможно было разрешить, на чьей перевес: обе группы казались равномерными. Герольд и еще кто-то по указанию Сергея Сергеевича стали считать господ дворян справа. Но это было делом нелегким: все так разгорячились, что не стояли на местах, и то один, то другой дворянин переходили демаркационную линию, разделявшую участников на два лагеря, и вступали там в словесные состязания; их окружали, на подмогу первому подходили его единомышленники*, обе партой сходились все ближе и ближе, более горячее или посильнее выпившие так и лезли друг на друга, иные обозлились до того, что побледнели, у других от великой страстности поднялись на затылке хохлы, – казалось, что, того и гляди, начнется уже не словесный, а рукопашный бой... 

На хорах тоже царило страшное возбуждение; с бывшею там женою дворянина Ровича, из-за которого весь сыр-бор загорался, сделалось дурно; ее вынесли и в соседней комнате отпаивали водою, каковой инцидент, став известен внизу, подлил еще масла в огонь: две дамы наговорили друг другу дерзостей, а Софья Александровна, сознавая, что муж ее «зарвался» и сам портит свои шансы, не выдержала и, написав на клочке бумаги: «прекрати сейчас дело Ровича, против тебя сильное из-за него возбуждение», отослала записку эту Сергею Сергеевичу с преданным дворянином. 

Да Сергей Сергеевич и сам отлично видел, что с самого начала ему не повезло, что популярность его словно поколебалась; но он, во-первых, тоже разгорячился, да и остановить начатое дело было трудно, а главное, он увидал, что надо немедленно успокоить собрание и развести бойцов, а то дело кончится крупным и неприятным скандалом. Он неистово зазвонил в колокольчик, а герольд, войдя в нейтральную полосу посредине залы и выпрямившись во весь свой громадный рост, дивным тенором, покрывшим шум споров, возгласил: 

– Господа дворяне, пожалуйте к уездным столам! 

Этот услышанный всеми приказ подействовал магически, все, даже самые озорные люди, сразу прекратили споры и, словно облитые из ведра холодной водой, пошли к своим столам. Зала опустела в середине, и в ней воцарилась сравнительная тишина. Мирное настроение немедленно сменило боевое, и господа дворяне, усевшись у своих столов, повели разговоры как ни в чем не бывало и даже поднимали сами себя на смех по поводу охватившего их раздражения. Одарин в своем уезде рассказывал, что многие его знакомые дворяне во время баллотировки вопроса о Ровиче вставанием, будучи чрезмерно последовательны, не решались ни сидеть, ни стоять, так как находили, что доверенность составлена незаконно, но что Рович имеет право на участие в собрании, а поэтому избрали средний путь, а именно – легли на пол, чему немедленно последовал, но уже по совершенно другим основаниям, дворянин Михайлов (всегда пьяный). 

Большинство уездов, как оно выяснилось на совещании за уездными столами, остановились на том, чтобы решать судьбу Ровича закрытой подачей голосов, и скоро сторожа принесли большой баллотировочный ящик и по зале раздались звуки падения деревянных шаров в тарелки: это уездные предводители принимали счетом шары на свои уезды. Началась баллотировка, сопровождаемая как всегда зычным вызывающим к ящику уездов и отдельных дворян, пропадавших обычно в буфете, и, наконец, подсчет шаров. Оказалось, что собрание, хотя и незначительным большинством, признало за Ровичем право участия в выборах, и объявление этого постановления вызвало снова бурные аплодисменты молодой партии, а Ровича поздравляли, как именинника, и ему пришлось тут же поставить несколько бутылок шампанского, чтобы отпраздновать победу. 

Сергей Сергеевич, как только было объявлено решение дела Ровича, прервал заседание до следующего дня и покинул собрание значительно удрученный, ибо был налицо первый за много лет провал его предложения. 


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded